Игорь сидел за столом ровно полчаса. Перед ним лежал совершенно идеальный лист бумаги. Он был белым-белым, гладким, плотным, без единой складочки и без единого пятнышка. В руке Игорь держал отлично заточенный синий карандаш, но его грифель ни разу так и не коснулся этого белого великолепия. В голове у мальчика плавал огромный парусный корабль с высокими мачтами и полосатыми парусами. Игорь очень хотел перенести его на бумагу. Но внутри поселился страх. Это был страх ошибиться. Он шептал Игорю на ухо: «А вдруг первая линия пойдёт криво? Вдруг мачта получится слишком толстой? Ты же всё испортишь. Лист станет грязным и некрасивым». От этого страха рука Игоря стала тяжёлой, словно каменной. В груди появилось неприятное тесное чувство, как будто там надули тугой воздушный шарик. Мальчик очень уважал чистую бумагу и боялся сделать ей хуже. Поэтому он просто сидел и смотрел на пустое место.
Дверь тихо скрипнула. В соседнем помещении работал настоящий взрослый художник — Матвей Петрович. Он часто заходил в гости к ребятам, которые занимались рисованием по соседству. Матвей Петрович был стареньким, носил тёплый вязаный жилет в клетку и всегда приятно пах масляными красками. Он подошёл к Игорю, тихонько отодвинул соседний стул и сел рядом. Художник внимательно посмотрел на нетронутый лист, а потом на напряжённую руку мальчика, крепко сжимавшую карандаш. — Знакомое дело, — негромко и очень серьёзно произнёс Матвей Петрович. — Боишься испортить красоту? Игорь молча кивнул. Ему было немного стыдно за свой страх, но художник ничуть не улыбался и не думал его торопить.
— Этот страх ошибиться — частый гость у тех, кто хочет сделать свою работу хорошо, — сказал Матвей Петрович. — Белый лист кажется таким безупречным, что любая линия видится как ошибка. Страшно нарушить эту чистоту. Знаешь, когда ко мне приходит этот страх, у меня тоже замирает рука, а дыхание становится коротким. Матвей Петрович поднялся, вышел в коридор и через пару минут вернулся с большой тяжёлой картонной папкой, перевязанной тесёмками. Он положил её на стол рядом с Игорем и бережно развязал узлы.
Мальчик приготовился увидеть идеальные картины. Но внутри оказались совершенно другие вещи. На первом листе была нарисована лошадь, но у неё почему-то оказалось пять ног, а длинная шея была зачёркнута размашистыми линиями. На другом листе виднелись только непонятные закорючки и серые пятна от ластика. На третьем был изображён дом, у которого крыша сильно съехала набок, а поверх неё жирным карандашом было нарисовано новое, более ровное окно. — Что это? — удивился Игорь. — Вы разве умеете рисовать так неровно? — Ещё как умею, — кивнул Матвей Петрович. — Это мои черновики. Он перевернул страницу. Там был набросок высокого дерева, перерисованный раз пять. Одна ветка заштрихована, другая стёрта резинкой почти до дыр.
— Понимаешь, Игорь, испорченных листов не бывает на свете, — мягко объяснил художник. — Бывают только потренировавшиеся листы. Вот эта бумага с пятиногой лошадью помогла мне понять, как нарисовать копыта правильно. Она приняла на себя мои ошибки и неровности, чтобы потом на чистом холсте всё получилось как надо. Бумага любит быть полезной. Ей скучно лежать просто так. Игорь внимательно рассматривал кривые наброски, водил пальцем по зачёркнутым линиям. Страх ошибиться всё ещё сидел внутри, но теперь он стал понятным. Оказывается, даже мастера не рисуют всё идеально с первой попытки. Они тоже ищут нужную линию, ошибаются, черкают и исправляют. — Когда страх чистой бумаги мешает мне начать, — поделился своим правилом Матвей Петрович, — я открываю эту папку.
Я внимательно рассматриваю свои старые кривые линии. Потом делаю глубокий вдох, медленный выдох и говорю вслух: «Я сейчас не создаю шедевр, я просто тренируюсь». Хочешь попробовать?
Игорь снова посмотрел на свой белый лист. Теперь он больше не казался пугающе идеальным. Лист ждал, когда ему разрешат стать потренировавшимся. Мальчик перевёл взгляд на смешную лошадь с зачёркнутой шеей. Потом он сделал глубокий вдох, как учил старый художник, и плавно, медленно выдохнул. Тугой шарик в груди немного сдулся. — Я просто тренируюсь, — тихо сказал Игорь листу бумаги. Страх никуда не исчез по волшебству, рука всё ещё немножечко дрожала. Но теперь Игорь знал, что этот страх не должен его останавливать, с ним можно договориться.
Он опустил синий карандаш на бумагу. Острый грифель коснулся гладкой поверхности. Игорь провёл первую линию. Она получилась немного дугообразной и неровной, хотя должна была стать прямой и крепкой мачтой корабля. Игорь остановился и внимательно посмотрел на линию. Лист не обиделся, ничего страшного в комнате не произошло. Бумага перестала быть пустой, она стала живой. Мальчик улыбнулся, не стал стирать кривую мачту, а просто провёл рядом ещё одну линию, уже гораздо более уверенную и ровную. За ней появилась третья, потом надутый ветром парус, а потом и высокие волны. Матвей Петрович тихонько встал со стула и отошёл к двери, оставив Игоря наедине с его рисунком. Мальчик увлечённо водил карандашом, точно зная, что впереди будет ещё много кривых линий, стёртых пятен и зачёркиваний, из которых обязательно родится его самый лучший парусный корабль.
